образованием.
– Ну? – спросил доктор.
– Ты знаешь. Пинки дома, – сказал Джин, опустив глаза.
– Да, я слышал, – равнодушно ответил доктор.
– Он ввязался в драку в Бирмингеме, и ему прострелили голову. – Джин помолчал. – Мы приглашали доктора Бехрера, мы думали, что ты, наверное, не захочешь, не придешь.
– Не захочу и не приду, – мягко согласился доктор.
– Но подумай, Форрест, дело ведь такое, – настаивал Джин. – Понимаешь, как все получается, ты ведь сам говорил, доктор Бехрер ни черта не смыслит. Я и сам в него не верю. Он сказал, что пуля давит на… давит на мозг, а вытащить ее он не может, боится, что получится это… кровоизлияние, что ли, даже не знает, следует ли нам везти его в Бирмингем или Монтгомери, потому что можно и не довезти… Доктор нам совсем не помог, а нам бы так хотелось.
– Нет, – сказал его брат и покачал головой. – Нет.
– Ну, просто осмотри его и скажи, что же нам делать? – умолял Джин. Он без сознания, Форрест. Он тебя даже не узнает, да и ты узнаешь его с трудом. Понимаешь, дело в том, мать его обезумела от горя.
– Ею владеет животный инстинкт, и ничего больше. – Доктор вытащил из бокового кармана фляжку с алабамской кукурузной водкой, наполовину разбавленной водой, и выпил. – Мы-то с тобой понимаем, что парня этого следовало утопить в тот самый день, как он родился.
Джин вздрогнул.
– Парень, конечно, никудышный, – согласился он, – непрямо не знаю если бы ты увидел его, как он лежит…
Сопротивляясь растущему опьянению, доктор вдруг ощутил потребность действовать, проявить свою угасающую, но все еще живую волю.
– Ладно, я осмотрю его, – сказал он, – но сам и пальцем не пошевелю, потому что ему давно следовало сдохнуть. И даже смерти ему мало за то, что он проделал с Мэри Деккер.
Джин прикусил губу.
– Фо
– Ну? – спросил доктор.
– Ты знаешь. Пинки дома, – сказал Джин, опустив глаза.
– Да, я слышал, – равнодушно ответил доктор.
– Он ввязался в драку в Бирмингеме, и ему прострелили голову. – Джин помолчал. – Мы приглашали доктора Бехрера, мы думали, что ты, наверное, не захочешь, не придешь.
– Не захочу и не приду, – мягко согласился доктор.
– Но подумай, Форрест, дело ведь такое, – настаивал Джин. – Понимаешь, как все получается, ты ведь сам говорил, доктор Бехрер ни черта не смыслит. Я и сам в него не верю. Он сказал, что пуля давит на… давит на мозг, а вытащить ее он не может, боится, что получится это… кровоизлияние, что ли, даже не знает, следует ли нам везти его в Бирмингем или Монтгомери, потому что можно и не довезти… Доктор нам совсем не помог, а нам бы так хотелось.
– Нет, – сказал его брат и покачал головой. – Нет.
– Ну, просто осмотри его и скажи, что же нам делать? – умолял Джин. Он без сознания, Форрест. Он тебя даже не узнает, да и ты узнаешь его с трудом. Понимаешь, дело в том, мать его обезумела от горя.
– Ею владеет животный инстинкт, и ничего больше. – Доктор вытащил из бокового кармана фляжку с алабамской кукурузной водкой, наполовину разбавленной водой, и выпил. – Мы-то с тобой понимаем, что парня этого следовало утопить в тот самый день, как он родился.
Джин вздрогнул.
– Парень, конечно, никудышный, – согласился он, – непрямо не знаю если бы ты увидел его, как он лежит…
Сопротивляясь растущему опьянению, доктор вдруг ощутил потребность действовать, проявить свою угасающую, но все еще живую волю.
– Ладно, я осмотрю его, – сказал он, – но сам и пальцем не пошевелю, потому что ему давно следовало сдохнуть. И даже смерти ему мало за то, что он проделал с Мэри Деккер.
Джин прикусил губу.
– Фо
Навигация с клавиатуры: следующая страница -
или ,
предыдущая -