, как горный цветной камень. Жилы застывших ручьев
пролегали в ней; звезда спустилась в колодцы черных облаков.
Наутро Тымыш донес, что происшествий не было. Иван ночевал у деда
Абрама, у старика, заросшего диким мясом. С вечера Абрам протащился к
колодцу.
— Ты зачем, диду Абрам?..
— Самовар буду ставить, — сказал дед.
Они спали поздно. Над хатами закурился дым; их дверь все была
затворена.
— Смылся, — сказал Ивашко на собрании колхоза, — заплачем, чи шо?..
Как вы мыслите, селяне?..
Житняк, раскинув по столу трепещущие острые локти, записывал в
книгу приметы обобществленных лошадей. Горб его отбрасывал движущуюся
тень.
— Чем нам теперь глотку запхнешь, — разглагольствовал Житняк между
делом, — нам теперь все на свете нужно… Дождевиков искусственных надо, распашников надо пружинных, трактора, насосы… Это есть ненасытность, селяне… Вся наша держава есть ненасытная…
Лошади, которых записывал Житняк, все были гнедые и пегие, по
именам их звали «мальчик» и «жданка». Житняк заставлял владельцев
расписываться против каждой фамилии.
Его прервал шум, глухой и дальний топот… Прибой накатывался и
плескал в Великую Старицу. По разломившейся улице повалила толпа.
Безногие катились впереди нее. Невидимая хоругвь реяла над толпой. Добежав
до сельрады, люди сменили ноги и построились. Круг обнажился среди них, круг вздыбленного снега, пустое место, как оставляют для попа во время
крестного хода. В кругу стоял Колывушка в рубахе навыпуск под жилеткой, с
белой головой. Ночь посеребрила цыганскую его корону, черного волоса не
осталось в ней. Хлопья снега, слабые птицы, уносимые ветром, пронес
пролегали в ней; звезда спустилась в колодцы черных облаков.
Наутро Тымыш донес, что происшествий не было. Иван ночевал у деда
Абрама, у старика, заросшего диким мясом. С вечера Абрам протащился к
колодцу.
— Ты зачем, диду Абрам?..
— Самовар буду ставить, — сказал дед.
Они спали поздно. Над хатами закурился дым; их дверь все была
затворена.
— Смылся, — сказал Ивашко на собрании колхоза, — заплачем, чи шо?..
Как вы мыслите, селяне?..
Житняк, раскинув по столу трепещущие острые локти, записывал в
книгу приметы обобществленных лошадей. Горб его отбрасывал движущуюся
тень.
— Чем нам теперь глотку запхнешь, — разглагольствовал Житняк между
делом, — нам теперь все на свете нужно… Дождевиков искусственных надо, распашников надо пружинных, трактора, насосы… Это есть ненасытность, селяне… Вся наша держава есть ненасытная…
Лошади, которых записывал Житняк, все были гнедые и пегие, по
именам их звали «мальчик» и «жданка». Житняк заставлял владельцев
расписываться против каждой фамилии.
Его прервал шум, глухой и дальний топот… Прибой накатывался и
плескал в Великую Старицу. По разломившейся улице повалила толпа.
Безногие катились впереди нее. Невидимая хоругвь реяла над толпой. Добежав
до сельрады, люди сменили ноги и построились. Круг обнажился среди них, круг вздыбленного снега, пустое место, как оставляют для попа во время
крестного хода. В кругу стоял Колывушка в рубахе навыпуск под жилеткой, с
белой головой. Ночь посеребрила цыганскую его корону, черного волоса не
осталось в ней. Хлопья снега, слабые птицы, уносимые ветром, пронес
Навигация с клавиатуры: следующая страница -
или ,
предыдущая -