от бабушкиных попыток закармливать то
китайскими ананасами, то бананами, то арбузами. Помню, уже в несытые
студенческие годы нам показалась дикою мысль, рожденная вшестером над
арбузом: что это чудо пополам с черным хлебом можно вообще не любить. И
только однажды дед сдал, и я поил его из своих рук жарким чаем с малиной,
сидя подле жесткого топчана неотлучно и неусыпно.
Когда дедушка уже был очень и очень слаб и больше лежал, беспрерывно
слушая мои студенческие россказни, я будто внезапно вспомнил что-то:
"маминым" жестом (ком - в горле) без конца подтыкал ему под бок одеяло. Он
совсем не противился этому - только улыбался своею дивной улыбкой. Но как
светились, хоть уже и немного слезились, его серые глаза.
Меня всегда поражали тяжелые металлические предметы. Точнее - тот
Мастак, впаявший столько жизней, страхов и надежд людских в оружие,
принадлежавшее дедушке. Во-первых, конечно, привораживал
звонко-трубно-органный металл ружья, висевшего на стене курком вниз. Жаль,
что не помню ни рисунка на нем, ни надписи из тяжелых букв, ни даже
калибра.
Хотя отчетливо видение дроби, боль от нее же, попавшей на зуб, и
острейший нож для нарезания пыжей, об который я без конца умудрялся
резаться - а взрослым резался исключительно о тупые лезвия. Воображение
мое захватил невесть откуда (разумеется, только для меня) взявшийся,
тяжелый, звенящий своими безукоризненными гранями штык. Почему-то все
близкие называли его "японским", а вот куда он исчез - загадка для меня до
сих пор.
*
4
Наши игры "в войну" внезапно закончились подкопом под воинский
склад, похищением противогазов, дымовых шашек и забрасыванием ими, после
того как мы подперли снаружи все двери здания, танцевального вечера
старшеклассников в родно
китайскими ананасами, то бананами, то арбузами. Помню, уже в несытые
студенческие годы нам показалась дикою мысль, рожденная вшестером над
арбузом: что это чудо пополам с черным хлебом можно вообще не любить. И
только однажды дед сдал, и я поил его из своих рук жарким чаем с малиной,
сидя подле жесткого топчана неотлучно и неусыпно.
Когда дедушка уже был очень и очень слаб и больше лежал, беспрерывно
слушая мои студенческие россказни, я будто внезапно вспомнил что-то:
"маминым" жестом (ком - в горле) без конца подтыкал ему под бок одеяло. Он
совсем не противился этому - только улыбался своею дивной улыбкой. Но как
светились, хоть уже и немного слезились, его серые глаза.
Меня всегда поражали тяжелые металлические предметы. Точнее - тот
Мастак, впаявший столько жизней, страхов и надежд людских в оружие,
принадлежавшее дедушке. Во-первых, конечно, привораживал
звонко-трубно-органный металл ружья, висевшего на стене курком вниз. Жаль,
что не помню ни рисунка на нем, ни надписи из тяжелых букв, ни даже
калибра.
Хотя отчетливо видение дроби, боль от нее же, попавшей на зуб, и
острейший нож для нарезания пыжей, об который я без конца умудрялся
резаться - а взрослым резался исключительно о тупые лезвия. Воображение
мое захватил невесть откуда (разумеется, только для меня) взявшийся,
тяжелый, звенящий своими безукоризненными гранями штык. Почему-то все
близкие называли его "японским", а вот куда он исчез - загадка для меня до
сих пор.
*
4
Наши игры "в войну" внезапно закончились подкопом под воинский
склад, похищением противогазов, дымовых шашек и забрасыванием ими, после
того как мы подперли снаружи все двери здания, танцевального вечера
старшеклассников в родно
Навигация с клавиатуры: следующая страница -
или ,
предыдущая -